Тримушки Тёра против комиссара Мегрэ
(Французская литература и советские читатели)
Историки пишут, что галломания - явление восемнадцатого века, Века Просвещения. Что именно в ту эпоху Франция стала интеллектуальным лидером Европы и не только - Вольтер, Дидро, прочие энциклопедисты были на слуху во всем образованном мире. Включая Россию, конечно. Императрица Екатерина Великая вела переписку с Вольтером, Дидро приезжал к ней гости, французская речь звучала повсеместно, французский был для дворянства практически родным языком. Тогда и сложился французский миф. И так было сто с лишнем лет. Подостыла любовь к началу XX века - англосаксонские корни императорской семьи и ориентация на Британию как на главного заклятого союзника сильно подорвали российскую галломанию. Она подпитывалась, главным образом, языком, а английский вовсю брал верх. А уж после революции и вплоть до Великой Отечественной войны в фокусе внимания была Германия - как самый вероятный стратегический противник, понятно, что немецкий язык был в приоритете. Тем не менее, любовь ко всему французскому не умерла в России - миф на то и миф, что он растет сам из себя.
Расцвет советской галломании пришелся на 50-70-е годы. После смерти Сталина родина победившего социализма понемногу открывала намертво, казалось, законопаченные окна в мир - и оттуда к нам полилась музыка, посыпались книги и фильмы, и значительная часть этого «буржуазного», как тогда называлось, искусства была на французском языке. И часть эта была не маленькая.
Сегодня, понятно, совсем не тот коленкор. За полвека образ Франции сильно потускнел, Париж стал доступнее, потеряв в привлекатльности, но все же, все же… Что бы ни происходило у нас в отечестве и в остальном мире, Франция продолжает занимать в душе российского человека особое место - как страна шарма, моды, изящества, любви… Для кого-то это образы из детства, для кого-то из молодости, но галломания и миф о Франции продолжает и сейчас жить в сердце каждого постсоветского россиянина. В моем тоже - я с нежного возраста заболел франкофилией и влюбился во все французское: литературу, кино, музыку, искусство. И с годами любовь эта стала только сильней. Я попытаюсь в пяти текстах рассказать, как жил и функционировал французский миф в позднем Советском Союзе, как и за что любили французскую культуру, как происходила интоксикация этой культурой. Естественно, с примерами из своей биографии - другого жизненного опыта у меня нет. Четыре текста будут посвящены отдельным видам искусства - литературе, музыке, кино и живописи. А пятый - моде, стилю и образу жизни, в общем, всему тому, из чего и складывается этот французский миф.
____________
Начнем с книг. Так уж получилось, что для меня вся моя галломания началась с книг. Точнее, с одной книги. А именно - с «Трех мушкетеров». Это была первая зима в Сибири, 1968 год, мы только что переехали из Донбасса в Кузбасс, жили в маленьком деревянном доме в частном секторе, в тот год стояли какие-то страшные, за сорок градусов, морозы, занятия в школе (тоже деревянной, двухэтажной, в получасе ходьбы) то и дело отменяли, я то и дело простужался, доступная моему возрасту часть домашней библиотеки была прочитана, и вот в один прекрасный вечер мама принесла откуда-то толстый, изрядно потрепанный том в картонной обложке. Картинок не было, а книжка выглядела взросло. Не то чтобы меня это испугало, в первом классе учительница, отлучаясь по делам, оставляла меня у доски, и я пересказывал как мог «Черную стрелу» и «Остров сокровищ» Стивенсона. Но «Три мушкетера» одержали победу… Появившиеся следом «Двадцать лет спустя» и три тома «Виконта де Бражелона» одолеть тогда не удалось, но первые похождения бравого гасконца и его друзей я знал наизусть целыми страницами… Наверное, это и сыграло свою роль, когда пришлось в четвертом классе выбирать иностранный язык - между французским и немецким. Выбор был очевиден.
Надо признаться честно, «тримушки» в заголовке этого текста - не из моего читательского опыта, я к тому моменту читал вполне бегло и кто такие мушкетеры - знал. Но историю про прочитанное по слогам название самого знаменитого романа Дюма я слышал и встречал много раз. То Евгений Бунимович вспоминает про три мушки какого-то загадочного тёра, то Сергей Гандлевский в стихотворении о фамильной коммунальной квартире упоминает «тримушки рассеянного тёра», которые шуршали в углу общего коридора всю ангину… Есть что-то у Михаила Веллера, моя литинститутская подруга поэтесса Ира Карпинос, обитающая сейчас в Париже, тоже недавно вспоминала… Думаю, в наших палестинах наберется не одна рота поклонников этого романа «плаща и шпаги», начавших читать таким образом.
Я не буду касаться самого романа и биографии плодовитого автора - и без меня написаны тома. Я даже не буду описывать, как сильно книга (и кино потом) впечатлили: игры в мушкетеров, сражения на самодельных шпагах, сделанных из прутьев арматуры, кружок фехтования во Дворце пионеров, - это все результат, все оттуда. И первые представления о Париже и Франции, названия парижских улиц - тоже. Не говоря уже об уроках дружбы, находчивости, смелости. Говоря сегодняшним языком, мушкетеры были ролевой моделью для советских мальчиков, как для девочек, попутно замечу, Анжелика из романов Сержа и Анны Голон, два из которых чудом каким-то вышли у нас и сразу стали абсолютной редкостью. Типичная, короче, история.
О том, какая конкретно французская книга была самой популярной в СССР, точных данных нет - но и при приблизительных оценках количества изданий и тиражей на эту роль «Три мушкетера» подходят. В самом известном хрестоматийном переводе Вальдман, Лившиц и Ксаниной, впервые вышедшем в 1949 году и несколько раз редактировавшемся, вплоть до 1981 года, роман издавался в СССР многие десятки раз - и во «взрослых» издательствах, и в «Детгизе», и в Москве, и в республиках, и в областных издательствах. Тиражи были огромные - как правило, в сотни тысяч, с сегодняшними не сравнить, но книгу все равно было невозможно купить в магазинах, да и в библиотеках на нее нужно было записываться в очередь… Конечно, то же само было практически с любой хорошей книгой - хоть классической, хоть современной, хоть отечественной, хоть иностранной, хоть художественной, хоть научно-популярной… Страна была поражена книжным дефицитом, читатели сидели на голодном пайке, в СССР бушевал книжный голод.
При сегодняшнем книжном изобилии (пусть и при сокращении книжных магазинов и крошечных тиражах) трудно вообразить такую абсурдную сегодня, но обычную в середине 70-х картину: заходишь в огромный книжный магазин областного центра, проходишь по залам мимо прилавков - и не находишь ни одной достойной покупки книги! Классики второго ряда советской многонационально литературы, книги из серии «Школьная библиотека», никому не известные местные авторы, материалы партийных пленумов и съездов, труды Ленина и «Малая земля» Брежнева, тонны каких-то пропагандистских брошюр - и ни одной настоящей книги.
Книгоиздание в СССР было делом государственной важности, делом идеологическим, сферой неусыпного партийного контроля. Стоит напомнить, что издательства, и книжные магазины были только государственными, а контроль за издаваемыми книгами был неусыпный - не дай бог просочится что-то идеологически вредное. Несколько министерств и надзорных органов во главе с Комитетом по печати (в разные годы с разными названиями) контролировали весь книжный ассортимент многомиллионной страны, составляя планы для каждого издательства и определяя тиражи по каждой планируемой к впуску книги на несколько лет вперед. Общий ежегодный тираж всех выпускаемых в стране книг составлял около полутора миллиардов, к концу 70-х, по утверждению статистики, на каждого советского человека приходилось почти восемь изданных книг в год - и по этому показателю СССР официально стал самой читающей страной в мире, выиграв в этом секторе соревнование у Америки, догнав, так сказать, и перегнав.
При этом хорошую книгу, еще раз напомню, купить было невозможно. Не было детективов, не было фантастики, не было энциклопедий, не было приключенческих и качественных исторических романов, не было детской литературы… Не было практически ничего - все нужно было «доставать». Именно таким термином описывался процесс добычи книг, книжная охота. Книга была предметом дефицита, самые востребованные издания просто не доходили до прилавка, растворяясь по мере движения от издательства к магазину через базы и книжные коллекторы. За книгой нужно было охотится - в книжных ждать дня завоза, искать знакомства среди продавцов, рыться в букинистических магазинах, ехать на поиски книг по деревенским магазинчикам, покупать втридорога с рук, из-под полы, на рынке. По номиналу книга стоила недорого, редко больше полутора рублей, но цена на черном рынке могла доходить до 20-30, а то и больше. Я помню вышедший в «Библиотеке поэта» томик Михаила Кузьмина, увиденный среди детективов и фантастики на кемеровской барахолке. «Семь», небрежно сказал продавец, подразумевая еще один ноль. В тот год я открывал для себя поэзию, страстно болел Вознесенским, переписывал его в тетрадку в читальных залах, выискивал в подшивках журналов в букинистических, но «достать» хотя бы один сборник (а я и сейчас помню названия всех выходивших) мне было не по карману… Во всем городе Кемерово единственный экземпляр Мандельштама значился в читальном зале областной научной библиотеки, но получить его было невозможно - он всегда был «на руках», а попросту - изъят каким-нибудь библиотечным начальником…
Книг не хватало, за подпиской на издававшиеся многомиллионными тиражами собраний сочинений (все равно каких авторов) нужно было выстаивать очереди, ходить на переклички… На предприятиях подписки на эти с/с разыгрывались или просто без шума распределялись между «своими»… Эти многотомные собрания классиков и современников потом стояли на полках югославских и гэдээровских «стенок» за стеклом рядом с хрусталем, честно даже не открытые, часто даже в тех самых картонных коробочках, в которых книги рассылали подписчикам… Книга была сверхценностью. Хорошая библиотека стоила как машина или даже как квартира. Обладатели хороших, богатых домашних библиотек старались поддерживать «поголовье» книг, не давая их почитать - и правильно делали, книги часто не возвращали… А уж не вернуть книгу в библиотеку - святое дело! Можно было принести любую ерунду по цене «потерянной», дело было в шляпе. Из библиотек воровали! И это не считалось страшным преступлением - вынести в студенчестве во время колхозной повинности «на картошке» за пазухой из деревенской библиотеки новый, ни разу не открытый том Кортасара…
Проблема стояла так остро, что в середине 70-х министр внутренних дел Щелоков в докладной записке в ЦК КПСС бил тревогу: спекуляция книгами достигла невероятных масштабов, на перепродаже книг предприимчивые люди делали состояния, сфера книготорговли стала рассадником злоупотреблений… Нужно было что-то предпринимать без отлагательств. Но что? Ответ напрашивается - увеличить тиражи дефицитных книг. Но ответ неверный. Во-первых, идеологически это было неправильно - партия и правительство бдительно следили, чтобы советский человек читал только правильные книги, чтобы доля литературы развлекательной в его «рационе» была невелика… А во-вторых, в стране просто не хватало бумаги… Не хватало мощностей, не хватало полиграфического оборудования, не хватало всего… А то, что было, использовалось для печати не самых, мягко скажем, востребованных книг - до 10-15 процентов книжной продукции магазины не распродавали, а до трети фондов библиотек были не востребованы…
Но решение было найдено, достаточно эффективное, хоть частично снимающие спазмы книжного голода - запуск программы «Книги за макулатуру». В 1976 году в десяти городах страны (в Новосибирске и Кемерово в том числе) был начат эксперимент - за 20 килограмм сданных в пункт приема макулатуры (старых газет, книг, брошюр) можно было получить талончик, предъявитель коего имел право купить в книжном дефицитную книгу. Первой книгой в этой масштабной (всего до конца советской власти было выпущено 117 наименований) была «Королева Марго» Александра Дюма. А за ней последовали и другие его книги - «Граф Монте-Кристо», «Графиня Монсоро», «Асканио»… И, конечно, «Три мушкетера», выпущенные тиражом три миллиона. Сейчас это трудно представить, но тогда этот тираж ушел как дождь в сухой песок пустыни… Программа, тем не менее, позволила хоть немного утолить книжный голод. И подхлестнуть галломанию. В этой «макулатурной» серии выходили не только романы Дюма, но и Луи Буссенар, и сборник повестей Проспера Мериме, и том Сименона, и серия исторических приключений Мориса Дрюона о «проклятых королях» (несколько романов Дрюона первый раз издали еще в конце 50-х, но тогда партийные органы сурово раскритиковали инициативу). Вкупе с выходящим в те же годы 12-томным в ярко красных обложках собранием сочинений Дюма стоившим баснословны деньги на черном рынке) образ старой доброй Франции с замками и кринолинами, шпагами и перьями на шляпах был внедрен в сознание советских читателей, измученных общепитом и Москвошвеем.
Надо сказать, французскую литературу и восемнадцатого и девятнадцатого века в СССР издавали немало и хорошо - и отдельными произведениями, и собраниями сочинений, причем не по одному разу. Бальзак, Гюго, Стендаль, Флобер, Жорж Санд, Золя, Мопассан - все эти многотомники знакомыми цветовыми пятнами встречались чуть не в каждой домашней библиотеке. Популярности французской классики способствовало и кино с телевидением - фильмами и сериалами. «Красное и черное», «В поисках капитана Гранта», сериал по «Трем мушкетерам» - все это шло в копилку французского мифа. Не говоря о Жюле Верне - он был самым издаваемым автором на просторах СССР, его книг за все годы вышло более 50 миллионов экземпляров. Он был любим - и заслуженно – читателями. Как и многие хорошие книги, поначалу ориентированные на взрослых (Стивенсона, Конан Дойля, Дефо), его романы стали через несколько десятков лет чтением преимущественно детским, завидная участь, мне кажется! Советские книгоначальники его тоже любили – за антибуржуазный и антиколониальный посыл, пафос познания и прославление научно-технического прогресса, чего еще желать!
(Французская литература и советские читатели)
Историки пишут, что галломания - явление восемнадцатого века, Века Просвещения. Что именно в ту эпоху Франция стала интеллектуальным лидером Европы и не только - Вольтер, Дидро, прочие энциклопедисты были на слуху во всем образованном мире. Включая Россию, конечно. Императрица Екатерина Великая вела переписку с Вольтером, Дидро приезжал к ней гости, французская речь звучала повсеместно, французский был для дворянства практически родным языком. Тогда и сложился французский миф. И так было сто с лишнем лет. Подостыла любовь к началу XX века - англосаксонские корни императорской семьи и ориентация на Британию как на главного заклятого союзника сильно подорвали российскую галломанию. Она подпитывалась, главным образом, языком, а английский вовсю брал верх. А уж после революции и вплоть до Великой Отечественной войны в фокусе внимания была Германия - как самый вероятный стратегический противник, понятно, что немецкий язык был в приоритете. Тем не менее, любовь ко всему французскому не умерла в России - миф на то и миф, что он растет сам из себя.
Расцвет советской галломании пришелся на 50-70-е годы. После смерти Сталина родина победившего социализма понемногу открывала намертво, казалось, законопаченные окна в мир - и оттуда к нам полилась музыка, посыпались книги и фильмы, и значительная часть этого «буржуазного», как тогда называлось, искусства была на французском языке. И часть эта была не маленькая.
Сегодня, понятно, совсем не тот коленкор. За полвека образ Франции сильно потускнел, Париж стал доступнее, потеряв в привлекатльности, но все же, все же… Что бы ни происходило у нас в отечестве и в остальном мире, Франция продолжает занимать в душе российского человека особое место - как страна шарма, моды, изящества, любви… Для кого-то это образы из детства, для кого-то из молодости, но галломания и миф о Франции продолжает и сейчас жить в сердце каждого постсоветского россиянина. В моем тоже - я с нежного возраста заболел франкофилией и влюбился во все французское: литературу, кино, музыку, искусство. И с годами любовь эта стала только сильней. Я попытаюсь в пяти текстах рассказать, как жил и функционировал французский миф в позднем Советском Союзе, как и за что любили французскую культуру, как происходила интоксикация этой культурой. Естественно, с примерами из своей биографии - другого жизненного опыта у меня нет. Четыре текста будут посвящены отдельным видам искусства - литературе, музыке, кино и живописи. А пятый - моде, стилю и образу жизни, в общем, всему тому, из чего и складывается этот французский миф.
____________
Начнем с книг. Так уж получилось, что для меня вся моя галломания началась с книг. Точнее, с одной книги. А именно - с «Трех мушкетеров». Это была первая зима в Сибири, 1968 год, мы только что переехали из Донбасса в Кузбасс, жили в маленьком деревянном доме в частном секторе, в тот год стояли какие-то страшные, за сорок градусов, морозы, занятия в школе (тоже деревянной, двухэтажной, в получасе ходьбы) то и дело отменяли, я то и дело простужался, доступная моему возрасту часть домашней библиотеки была прочитана, и вот в один прекрасный вечер мама принесла откуда-то толстый, изрядно потрепанный том в картонной обложке. Картинок не было, а книжка выглядела взросло. Не то чтобы меня это испугало, в первом классе учительница, отлучаясь по делам, оставляла меня у доски, и я пересказывал как мог «Черную стрелу» и «Остров сокровищ» Стивенсона. Но «Три мушкетера» одержали победу… Появившиеся следом «Двадцать лет спустя» и три тома «Виконта де Бражелона» одолеть тогда не удалось, но первые похождения бравого гасконца и его друзей я знал наизусть целыми страницами… Наверное, это и сыграло свою роль, когда пришлось в четвертом классе выбирать иностранный язык - между французским и немецким. Выбор был очевиден.
Надо признаться честно, «тримушки» в заголовке этого текста - не из моего читательского опыта, я к тому моменту читал вполне бегло и кто такие мушкетеры - знал. Но историю про прочитанное по слогам название самого знаменитого романа Дюма я слышал и встречал много раз. То Евгений Бунимович вспоминает про три мушки какого-то загадочного тёра, то Сергей Гандлевский в стихотворении о фамильной коммунальной квартире упоминает «тримушки рассеянного тёра», которые шуршали в углу общего коридора всю ангину… Есть что-то у Михаила Веллера, моя литинститутская подруга поэтесса Ира Карпинос, обитающая сейчас в Париже, тоже недавно вспоминала… Думаю, в наших палестинах наберется не одна рота поклонников этого романа «плаща и шпаги», начавших читать таким образом.
Я не буду касаться самого романа и биографии плодовитого автора - и без меня написаны тома. Я даже не буду описывать, как сильно книга (и кино потом) впечатлили: игры в мушкетеров, сражения на самодельных шпагах, сделанных из прутьев арматуры, кружок фехтования во Дворце пионеров, - это все результат, все оттуда. И первые представления о Париже и Франции, названия парижских улиц - тоже. Не говоря уже об уроках дружбы, находчивости, смелости. Говоря сегодняшним языком, мушкетеры были ролевой моделью для советских мальчиков, как для девочек, попутно замечу, Анжелика из романов Сержа и Анны Голон, два из которых чудом каким-то вышли у нас и сразу стали абсолютной редкостью. Типичная, короче, история.
О том, какая конкретно французская книга была самой популярной в СССР, точных данных нет - но и при приблизительных оценках количества изданий и тиражей на эту роль «Три мушкетера» подходят. В самом известном хрестоматийном переводе Вальдман, Лившиц и Ксаниной, впервые вышедшем в 1949 году и несколько раз редактировавшемся, вплоть до 1981 года, роман издавался в СССР многие десятки раз - и во «взрослых» издательствах, и в «Детгизе», и в Москве, и в республиках, и в областных издательствах. Тиражи были огромные - как правило, в сотни тысяч, с сегодняшними не сравнить, но книгу все равно было невозможно купить в магазинах, да и в библиотеках на нее нужно было записываться в очередь… Конечно, то же само было практически с любой хорошей книгой - хоть классической, хоть современной, хоть отечественной, хоть иностранной, хоть художественной, хоть научно-популярной… Страна была поражена книжным дефицитом, читатели сидели на голодном пайке, в СССР бушевал книжный голод.
При сегодняшнем книжном изобилии (пусть и при сокращении книжных магазинов и крошечных тиражах) трудно вообразить такую абсурдную сегодня, но обычную в середине 70-х картину: заходишь в огромный книжный магазин областного центра, проходишь по залам мимо прилавков - и не находишь ни одной достойной покупки книги! Классики второго ряда советской многонационально литературы, книги из серии «Школьная библиотека», никому не известные местные авторы, материалы партийных пленумов и съездов, труды Ленина и «Малая земля» Брежнева, тонны каких-то пропагандистских брошюр - и ни одной настоящей книги.
Книгоиздание в СССР было делом государственной важности, делом идеологическим, сферой неусыпного партийного контроля. Стоит напомнить, что издательства, и книжные магазины были только государственными, а контроль за издаваемыми книгами был неусыпный - не дай бог просочится что-то идеологически вредное. Несколько министерств и надзорных органов во главе с Комитетом по печати (в разные годы с разными названиями) контролировали весь книжный ассортимент многомиллионной страны, составляя планы для каждого издательства и определяя тиражи по каждой планируемой к впуску книги на несколько лет вперед. Общий ежегодный тираж всех выпускаемых в стране книг составлял около полутора миллиардов, к концу 70-х, по утверждению статистики, на каждого советского человека приходилось почти восемь изданных книг в год - и по этому показателю СССР официально стал самой читающей страной в мире, выиграв в этом секторе соревнование у Америки, догнав, так сказать, и перегнав.
При этом хорошую книгу, еще раз напомню, купить было невозможно. Не было детективов, не было фантастики, не было энциклопедий, не было приключенческих и качественных исторических романов, не было детской литературы… Не было практически ничего - все нужно было «доставать». Именно таким термином описывался процесс добычи книг, книжная охота. Книга была предметом дефицита, самые востребованные издания просто не доходили до прилавка, растворяясь по мере движения от издательства к магазину через базы и книжные коллекторы. За книгой нужно было охотится - в книжных ждать дня завоза, искать знакомства среди продавцов, рыться в букинистических магазинах, ехать на поиски книг по деревенским магазинчикам, покупать втридорога с рук, из-под полы, на рынке. По номиналу книга стоила недорого, редко больше полутора рублей, но цена на черном рынке могла доходить до 20-30, а то и больше. Я помню вышедший в «Библиотеке поэта» томик Михаила Кузьмина, увиденный среди детективов и фантастики на кемеровской барахолке. «Семь», небрежно сказал продавец, подразумевая еще один ноль. В тот год я открывал для себя поэзию, страстно болел Вознесенским, переписывал его в тетрадку в читальных залах, выискивал в подшивках журналов в букинистических, но «достать» хотя бы один сборник (а я и сейчас помню названия всех выходивших) мне было не по карману… Во всем городе Кемерово единственный экземпляр Мандельштама значился в читальном зале областной научной библиотеки, но получить его было невозможно - он всегда был «на руках», а попросту - изъят каким-нибудь библиотечным начальником…
Книг не хватало, за подпиской на издававшиеся многомиллионными тиражами собраний сочинений (все равно каких авторов) нужно было выстаивать очереди, ходить на переклички… На предприятиях подписки на эти с/с разыгрывались или просто без шума распределялись между «своими»… Эти многотомные собрания классиков и современников потом стояли на полках югославских и гэдээровских «стенок» за стеклом рядом с хрусталем, честно даже не открытые, часто даже в тех самых картонных коробочках, в которых книги рассылали подписчикам… Книга была сверхценностью. Хорошая библиотека стоила как машина или даже как квартира. Обладатели хороших, богатых домашних библиотек старались поддерживать «поголовье» книг, не давая их почитать - и правильно делали, книги часто не возвращали… А уж не вернуть книгу в библиотеку - святое дело! Можно было принести любую ерунду по цене «потерянной», дело было в шляпе. Из библиотек воровали! И это не считалось страшным преступлением - вынести в студенчестве во время колхозной повинности «на картошке» за пазухой из деревенской библиотеки новый, ни разу не открытый том Кортасара…
Проблема стояла так остро, что в середине 70-х министр внутренних дел Щелоков в докладной записке в ЦК КПСС бил тревогу: спекуляция книгами достигла невероятных масштабов, на перепродаже книг предприимчивые люди делали состояния, сфера книготорговли стала рассадником злоупотреблений… Нужно было что-то предпринимать без отлагательств. Но что? Ответ напрашивается - увеличить тиражи дефицитных книг. Но ответ неверный. Во-первых, идеологически это было неправильно - партия и правительство бдительно следили, чтобы советский человек читал только правильные книги, чтобы доля литературы развлекательной в его «рационе» была невелика… А во-вторых, в стране просто не хватало бумаги… Не хватало мощностей, не хватало полиграфического оборудования, не хватало всего… А то, что было, использовалось для печати не самых, мягко скажем, востребованных книг - до 10-15 процентов книжной продукции магазины не распродавали, а до трети фондов библиотек были не востребованы…
Но решение было найдено, достаточно эффективное, хоть частично снимающие спазмы книжного голода - запуск программы «Книги за макулатуру». В 1976 году в десяти городах страны (в Новосибирске и Кемерово в том числе) был начат эксперимент - за 20 килограмм сданных в пункт приема макулатуры (старых газет, книг, брошюр) можно было получить талончик, предъявитель коего имел право купить в книжном дефицитную книгу. Первой книгой в этой масштабной (всего до конца советской власти было выпущено 117 наименований) была «Королева Марго» Александра Дюма. А за ней последовали и другие его книги - «Граф Монте-Кристо», «Графиня Монсоро», «Асканио»… И, конечно, «Три мушкетера», выпущенные тиражом три миллиона. Сейчас это трудно представить, но тогда этот тираж ушел как дождь в сухой песок пустыни… Программа, тем не менее, позволила хоть немного утолить книжный голод. И подхлестнуть галломанию. В этой «макулатурной» серии выходили не только романы Дюма, но и Луи Буссенар, и сборник повестей Проспера Мериме, и том Сименона, и серия исторических приключений Мориса Дрюона о «проклятых королях» (несколько романов Дрюона первый раз издали еще в конце 50-х, но тогда партийные органы сурово раскритиковали инициативу). Вкупе с выходящим в те же годы 12-томным в ярко красных обложках собранием сочинений Дюма стоившим баснословны деньги на черном рынке) образ старой доброй Франции с замками и кринолинами, шпагами и перьями на шляпах был внедрен в сознание советских читателей, измученных общепитом и Москвошвеем.
Надо сказать, французскую литературу и восемнадцатого и девятнадцатого века в СССР издавали немало и хорошо - и отдельными произведениями, и собраниями сочинений, причем не по одному разу. Бальзак, Гюго, Стендаль, Флобер, Жорж Санд, Золя, Мопассан - все эти многотомники знакомыми цветовыми пятнами встречались чуть не в каждой домашней библиотеке. Популярности французской классики способствовало и кино с телевидением - фильмами и сериалами. «Красное и черное», «В поисках капитана Гранта», сериал по «Трем мушкетерам» - все это шло в копилку французского мифа. Не говоря о Жюле Верне - он был самым издаваемым автором на просторах СССР, его книг за все годы вышло более 50 миллионов экземпляров. Он был любим - и заслуженно – читателями. Как и многие хорошие книги, поначалу ориентированные на взрослых (Стивенсона, Конан Дойля, Дефо), его романы стали через несколько десятков лет чтением преимущественно детским, завидная участь, мне кажется! Советские книгоначальники его тоже любили – за антибуржуазный и антиколониальный посыл, пафос познания и прославление научно-технического прогресса, чего еще желать!
С веком двадцатым все было сложнее. Допустим, эпопею Марселя Пруста понемногу, по одному тому, по мере подготовки перевода, выпускали гомеопатическими дозами, а первые два тома были изданы даже на французском языке - купленные в юности, они верно ждали, пока я смогу их прочесть, почти двадцать лет. Но дальше французская литература в советском книгоиздании выглядела как в кривом зеркале, причем вдобавок разбитом вдребезги. Был издан «Огонь» Анри Барбюса, сочинения сугубых реалистов Ромена Роллана и Роже Мартена дю Гара, но категорически отсутствовал Андре Жид, например, или Мак-Орлан с «Набережной туманов»… Книга с тремя повестями Камю, «Слова» и томик пьес Сартра - вот и все, что можно было отыскать, хотя в курсе марксистско-ленинской философии экзистенциализм сурово осуждался… «В ожидании Годо» Беккета можно было найти - но не в книге, а в журнале «Иностранная литература», который был заповедником редкостей, французских в том числе, и особенно поэзии - Деснос, Гильвик, Элюар, Арагон, не говоря уж о Бодлере, Верлене, Рембо и Аполлинере и Сандраре, были при минимуме пытливости доступны.
Часто логику появления или отсутствия тех или иных авторов в СССР было невозможно. Был Дюма - но не было, например, Понсона дю Террайля или Эжена Сю, хотя фильм «Парижские тайны» в прокате шел. Были исторические романы Дрюона, а цикл исторических романов «Богатство Франции» Робера Мерля (у нас издавали его «Разумное животное» в «Библиотеке современной фантастики»), не менее достойный внимания - не издан до сих пор. У Бориса Виана вышла «Пена дней» - а остальные книги ждали конца «совка». Франсуазу Саган знали лишь по двум названиям, про «новый роман» - до перестройки только понаслышке. Сент-Экзюпери был издан далеко не всь… Ромен Гари был персоной нон-грата, наверное, из-за русского происхождения… У Жоржа Перека, единственного из группы УЛИПО, вышла на русском лишь повесть «Вещи»… О Раймоне Кено даже не подозревали… Я навскидку назову еще два десятка больших авторов, о существовании которых советские читатели даже не догадывались… Про Луи-Фердинана Селина, крупнейшего французского писателя прошлого века, повлиявшего на очень и очень многих и до сих пор влияющего, вызывающего и сегодня споры, проклятия и восторги, и говорить излишне…
А детективы?! Мне до сих пор обидно, что из всего невероятного богатства французского полицейского романа, «полара», до читателей доходили несколько имен. Конечно, Жорж Сименон большой писатель, и популярность его цикла о Мегрэ в СССР была заслуженной, и несколько советских телефильмов с Борисом Тениным в роли комиссара тому свидетельство, и спектакли в театрах. Я счастлив, что в юности прочитал «Даму в автомобиле, в очках и с ружьем» Себастьяна Жапризо - это настоящая литература. Я рад, что узнал о тандеме Буало- Нарсежак. Но почему не был издан Жан-Патрик Маншетт, «отец» неополара, входящий сегодня у французов в школьную программу, по романам которого в советском прокате шло несколько фильмов, в том числе с Аленом Делоном?.. Ладно, рекордсмена тиражей Фредерика Дара, придумавшего комиссара Сан-Антонио, просто переводить трудно, не говоря уж о вольности языка и фривольности персонажа… Но Лео Мале, классика французского детектива, бывшего сюрреалиста, создавшего детектива Нестора Бюрма - его-то из-за чего не пустили к советским читателям?!
Советская власть вела себя со своими гражданами как строгий, но малообразованный и недалекий родитель, решающий, что детям читать можно, что рано, а что вообще нельзя, ни под каким видом… Давая зеленый свет писателям «прогрессивным», а «реакционных» не пуская на порог, наше родное государство сильно подзадержало свой народ в развитии, несомненная инфантильность российского человека - во многом результат такой гиперопеки на протяжении десятилетий советской власти…
Галломания в СССР - отчасти результат этой гиперопеки с цензурой и запретами. Франция была самой разрешенной капстраной, французская культура, в том числе и литература - наиболее богато представленной в Советском Союзе. Сегодня, оглядываясь назад, мы видим, насколько неполно, пристрастно и искаженно эта была представлена. И тем не менее, даже в таком усеченном, кастрированном варианте этой литературы было достаточно, чтобы влюбиться во Францию и заболеть на всю жизнь. И выучить язык: изящный в суперобложке двухтомник Les rois mousqueters, выпущенный в Советском Союзе в 1974 году, был в то баснословное лето вывезен из Болгарии, куда родители взяли меня на летний отдых. Был вывезен и терпеливо (вместе со сборником Верлена, «Чумой» и «Посторонним» Камю и двумя томами Пруста) прождал двадцать три года, прежде чем был прочитан от начала до конца. Разрази меня гром, эффект был таким же сокрушительным, как и от первопрочтения в восемь лет.
Часто логику появления или отсутствия тех или иных авторов в СССР было невозможно. Был Дюма - но не было, например, Понсона дю Террайля или Эжена Сю, хотя фильм «Парижские тайны» в прокате шел. Были исторические романы Дрюона, а цикл исторических романов «Богатство Франции» Робера Мерля (у нас издавали его «Разумное животное» в «Библиотеке современной фантастики»), не менее достойный внимания - не издан до сих пор. У Бориса Виана вышла «Пена дней» - а остальные книги ждали конца «совка». Франсуазу Саган знали лишь по двум названиям, про «новый роман» - до перестройки только понаслышке. Сент-Экзюпери был издан далеко не всь… Ромен Гари был персоной нон-грата, наверное, из-за русского происхождения… У Жоржа Перека, единственного из группы УЛИПО, вышла на русском лишь повесть «Вещи»… О Раймоне Кено даже не подозревали… Я навскидку назову еще два десятка больших авторов, о существовании которых советские читатели даже не догадывались… Про Луи-Фердинана Селина, крупнейшего французского писателя прошлого века, повлиявшего на очень и очень многих и до сих пор влияющего, вызывающего и сегодня споры, проклятия и восторги, и говорить излишне…
А детективы?! Мне до сих пор обидно, что из всего невероятного богатства французского полицейского романа, «полара», до читателей доходили несколько имен. Конечно, Жорж Сименон большой писатель, и популярность его цикла о Мегрэ в СССР была заслуженной, и несколько советских телефильмов с Борисом Тениным в роли комиссара тому свидетельство, и спектакли в театрах. Я счастлив, что в юности прочитал «Даму в автомобиле, в очках и с ружьем» Себастьяна Жапризо - это настоящая литература. Я рад, что узнал о тандеме Буало- Нарсежак. Но почему не был издан Жан-Патрик Маншетт, «отец» неополара, входящий сегодня у французов в школьную программу, по романам которого в советском прокате шло несколько фильмов, в том числе с Аленом Делоном?.. Ладно, рекордсмена тиражей Фредерика Дара, придумавшего комиссара Сан-Антонио, просто переводить трудно, не говоря уж о вольности языка и фривольности персонажа… Но Лео Мале, классика французского детектива, бывшего сюрреалиста, создавшего детектива Нестора Бюрма - его-то из-за чего не пустили к советским читателям?!
Советская власть вела себя со своими гражданами как строгий, но малообразованный и недалекий родитель, решающий, что детям читать можно, что рано, а что вообще нельзя, ни под каким видом… Давая зеленый свет писателям «прогрессивным», а «реакционных» не пуская на порог, наше родное государство сильно подзадержало свой народ в развитии, несомненная инфантильность российского человека - во многом результат такой гиперопеки на протяжении десятилетий советской власти…
Галломания в СССР - отчасти результат этой гиперопеки с цензурой и запретами. Франция была самой разрешенной капстраной, французская культура, в том числе и литература - наиболее богато представленной в Советском Союзе. Сегодня, оглядываясь назад, мы видим, насколько неполно, пристрастно и искаженно эта была представлена. И тем не менее, даже в таком усеченном, кастрированном варианте этой литературы было достаточно, чтобы влюбиться во Францию и заболеть на всю жизнь. И выучить язык: изящный в суперобложке двухтомник Les rois mousqueters, выпущенный в Советском Союзе в 1974 году, был в то баснословное лето вывезен из Болгарии, куда родители взяли меня на летний отдых. Был вывезен и терпеливо (вместе со сборником Верлена, «Чумой» и «Посторонним» Камю и двумя томами Пруста) прождал двадцать три года, прежде чем был прочитан от начала до конца. Разрази меня гром, эффект был таким же сокрушительным, как и от первопрочтения в восемь лет.
